Aркадий Бурштейн
Эссе о белом треугольнике

(Премия Андрея Белого, Константин Мамаев и Аркадий Бурштейн)

 

В 1998 году Виталий Кальпиди, лучший мой друг и один из лучших на мой взгляд сегодняшних, да и не только сегодняшних, поэтов России, воспользовавшись своим правом издателя журналов «НЗ» и «Уральская Новь» и привилегией номинанта премии Андрея Белого, выдвинул меня, не обращая внимания на мои вялые протесты, на ее соискание.

К премии Андрея Белого я отношусь трепетно, что естественно для любого, знающего ее историю. Для тех, кто не знает – пару слов о ней надо сказать, наверное.

Премия Андрея Белого была учреждена в 80-е годы старейшим ленинградским самиздатным журналом «Часы» и литературным клубом, который возник в те годы (кажется, вокруг именно этого журнала).

Один из главных организаторов и инициаторов этой премии – Борис Останин – мощный исследователь и фанатично преданный русской культуре (и литературе в частности) человек, чья деятельность аналогов в послевоенные советские годы не имеет, и несомненно будет когда-нибудь оценена по заслугам. (Я же, со своей стороны, обещаю написать о нем со временем отдельное эссе.)

Премия Андрея Белого принципиально безденежна и представляет собой бутылку белого (водки) и один рубль.

Но долгие годы премия эта была единственной независимой альтернативной премией России, она международно известна и получали ее действительно лучшие из лучших. В 1988 году, например, когда я присутствовал на ее вручении, лауреатами были Битов – в прозе, Жданов – в поэзии и Малявин – в критике. Присутствовал также и лауреат прошлого года – Айги, а кроме – тьма известных поэтов, прозаиков и исследователей, от академика Иванова до авангардиста Пригова, причем кое-кто из приглашенных (Умберто Эко, например) не смог приехать.

Иными словами, премия Андрея Белого – аналог западной престижной университетской премии.

Мне приятно добавить, что в прошлом году лауретом Белого стала прозаик Юлия Михайловна Кокошко, чью прозу я высоко ценю, а дружбой - дорожу несказанно.

Итак, Кальпиди выдвинул мою кандидатуру в номинации критики. Однако премию получил не я, а свердловский же культуролог Константин Мамаев. И когда здесь, в Израиле, где живу уже много лет, я узнал имя лауреата, то вновь ощутил тот гул пространства, времени и судьбы, которые в более счастливые годы, когда “мир казался загадкой, которую вот-вот разгадаешь”, улавливал так часто и легко.

Мое эссе – об этом. Ах, сколько лет этот человек, Константин Мамаев, занимал мое воображение! Мы жили в одном городе, встречались с теми же людьми, сходные темы определяли направленность нашего творчества, но знакомы не были, и отношения наши были странны. Точнее, не было никаких отношений.

Именно об истории отсутствия взаимоотношений с К. Мамаевым я и хотел бы здесь рассказать.

Тогда станет понятна и моя реакция на решение Бориса Останина.

Прежде всего, я безмерно ценю ум и интеллект Останина, считаю его единственным может быть человеком в России, превосходящим меня по глубине проникновения в текст. Поэтому решение его обжалованию не подлежит, в моих глазах, по крайней мере.

Теперь немного предыстории, без которой трудно объяснить остальное.

Лет 20 назад, задолго до создания «Реальности Мифа», я пережил шок, связанный с покойным Славой Бальмонтом и ныне здравствующей Майей Петровной Никулиной, поэтом, которого искренне люблю и уважаю. Собственно, это дурацкая история. Я тогда только начинал путь, приведший меня к “Реальности Мифа”, были у меня кое-какие идеи - и беспредельная любовь и настроенность на творчество. Я работал на заводе, катал металл, нет, тогда уже начинал карьеру программиста, и пытался что-то кропать. И пример Бальмонта поддерживал меня, т. к. я видел в нем человека, который, чем бы он ни занимался, остается художником, режиссером, за которым из подвала в подвал кочует верная, преданная ему группа мальчишек. Слава действительно был талантливым человеком и высоко одаренным режиссером. И настал день, когда он счел, что наши дружеские отношения настолько крепки, что можно не бояться показывать мне ВСЕ. И он показал мне свои стихи, посвященные его возлюбленным: как вы уже догадались, а я не догадывался тогда, Слава был голубым. Я испытал шок, нет, не от его сексуальной ориентации, конечно, мне это было безразлично, но от того, что я вдруг совсем иначе увидел, понял и оценил его увлеченность театром. Вместо преданности высокому искусству открылся мне примитивный гарем, где театр служил дешевой приманкой для сексуального материала. В какой-то степени так оно и было, не совсем, конечно, но суть не в этом. Слава в общем меня не обманывал, просто я видел то, что хотел видеть, вот и все. Как бы то ни было, для меня это открытие было страшным ударом, у меня просто началась депрессия, и в состоянии, близком к истерике, я поперся к Майе Петровне, с которой знаком не был, так как мне зачем-то было важно в тот момент посмотреть на человека, который живет литературой. Все, что я делал в те дни, я делал через зад. Для того, чтобы попасть к Майе Петровне, я обратился к ее бывшей однокласснице, знакомой мне по работе. Дама эта, по-моему, страдала легкой формой умственного расстройства, очень уж неадекватными бывали порой ее слова и поступки, но Майя Петровна поддерживала с ней отношения. К тому же я опоздал на полтора часа, а войдя, нес какую-то херню про высокую любовь к поэзии и жизнь в литературе, которую ведет Майя Петровна. Майя, в то время ухаживающая за умирающей парализованной матерью и в одиночку воспитывающая дочку, взвилась и устроила мне такую жестокую порку, что у меня на всю жизнь остался перед ней, вы не поверите, настоящий страх. Мне ведь в том состоянии, в котором я находился тогда, не требовалось многого: я и так был убит. Именно этим страхом объясняется то, что я никогда не бывал у нее, а когда зашел как-то раз с бардом Леней Ваксманом, уже в качестве автора “Реальности Мифа”, не смог показать ничего, просто ноги были ватные и голова пуста.

И хватит об этом.

Как известно, вокруг Майи Петровны Никулиной в 80-е годы (как это часто случается с большими поэтами) стала концентрироваться (точнее, создаваться) литературная свердловская элита. Среди этих людей был и Леня Ваксман, с которым волею случая я познакомился в Перми, куда мы вместе оказались приглашены Виталиком Кальпиди на литературный вечер, кажется, в 1985 году. И во время той первой нашей Пермской поездки Леня спросил меня, не знаком ли я с Мамаевым. Так я впервые услышал имя человека, тень которого бежит впереди меня с тех пор. Из того, что я услышал в тот вечер от Ваксмана, и из того, что узнал позднее, когда, заинтригованный на много лет, стал собирать крупицы информации о К. Мамаеве, вырисовывалось следующее (впрочем, многое, наверное, вам известно):

Мамаев появился рядом с Майей так: однажды он позвонил в дверь ее квартиры и сказал, что почувствовал, что должен быть здесь. Через полчаса блестящие интеллектуальные мальчики уже смотрели ему в рот. Он стал мэтром, идеологом, если можно так выразиться, этого круга людей. Он написал эссе о Гоголе, о котором говорили, что оно сильнее Набоковского. Он был непобедим в споре, и говорил, что лишь однажды встречал человека, которого не сумел убедить (кажется, речь шла об известном искусствоведе Гройсе). Oн написал пьесу «Работа ножниц», которую поставил некий Московский театрик. Пьеса была написана действительно ножницами, т.е. полностью составлена из цитат, при этом была видимо достаточно сценична. (Понятно, какой интеллект и эрудицию надо иметь, чтобы исполнить такой цирковой – по выражению Дины Рубиной - трюк.) Он жил уединенно в квартире, заполненной вещами, сделанными его руками, известно, что этот человек в то время, не знаю, как сейчас, высоко ценил удобство, красоту и эстетику рукотворных вещей. Словом, вся вместе создавало образ культуролога огромного интеллекта и необычайно сильной личности, а я убежден, что свойства эти без мистического опыта не даются, хотя об этой стороне его жизни ни одного факта мне известно не было.

Сейчас я понимаю, что, возможно, из-за Мамаева меня не могло быть рядом с Майей, т. к. место, которое я мог бы занять среди этих людей, было занято им. (И слава Богу, думаю я теперь. Ведь взамен я приобрел быть может, самое важное в моей жизни – кроме семьи и детей: многолетнюю дружбу и контакт с Виталием Кальпиди)

5 лет я пытался встретиться и познакомиться с Мамаевым, и безуспешно. Он не хотел меня видеть. И это был единственный случай в моей жизни, когда человек, прочтя “Реальность Мифа”, не захотел встретиться со мной. Я не знаю, чем он руководствовался, скорее всего, ему просто было неинтересно. В свое время меня задевала его недоступность.

Тень его легла на меня и в Ленинграде, где, узнав, что я из Свердловска, спрашивали, не знаком ли я с Мамаевым. Я знаком с Мамаевым не был.

И вот сейчас – но какой поворот сюжета, а?

Я уважаю его желание не встречаться со мной. Книга Мамаева стоит на моей полке. Но некий страх мешает мне коснуться ее. Я знаю, что никогда не прочту эту книгу. А вдруг окажется, что она плоха, и образ Мамаева, миф Мамаева разлетится вдребезги?

Нет уж, пусть этот прекрасный литературный сюжет так и останется литературным сюжетом.

4.12.1998 - 25.12.1998
Цуран, Израиль

 

 
К списку работ